Есть на Крайнем Севере невидимая, но очень важная пограничная линия. Бюджет климата здесь таков, что для леса жизнь севернее этой черты – дело немыслимое.
Влияет многое: сильные ветры, мерзлота в почве, но главное – общий недостаток тепла. Аванпосты леса, если и пробираются дальше, к полюсу, то растут, распластавшись по почве.
Полярные ивы и березки бывают ниже, чем их соседи – шляпочные грибы. В силу исторических причин лес во многих местах не доходит даже до дозволенной климатом границы.
Километров на двести не доходит, а кое-где и на триста-четыреста. Но совершенно неожиданно среди безлесной равнины, где кругом только мхи и лишайники, исчезает даже равнодушная к холодам лиственница, возникает на горизонте цепочка тополей.
Она тянется тесной чередой с юга на север, далеко перешагнув запретную линию, установленную природой. И тополя – не какие-нибудь карлики, а вполне нормальные деревья, как в обычном лесу. Холод и ветер тополям страшны не меньше, чем ивам, их собратьям по семейству ивовых.
И столь смелое продвижение тополевого авангарда в глубь тундры не случайно. Тополь – житель речных пойм. Он растет по островам и низким берегам рек. Северные реки несут с юга массу тепла. Этого тепла тополям хватает, чтобы продвинуться в тундру. Но только вдоль русла реки. Ни на шаг в сторону на морозную, продуваемую ветрами равнину.
Не все тополя идут так далеко на север. Только душистый тополь. Он истинный забайкалец, сибиряк, но в облике дерева есть что-то южное, что-то тропическое. Лист его не ромбический, как у обычных тополей, а овальный. Не мягкий, не нежный, а жесткий, кожистый, сверху темный, глянцевый, снизу сизоватый, бледный. Такой лист выдержит и шквальные тропические ливни. Это проверено на Байкале.
Юго-восточный берег озера недаром зовут холодными тропиками. Летом ливни хлещут по нескольку часов подряд. Именно здесь душистому тополю хорошо живется. По берегам байкальских речек он фантастически толст, и еще сейчас не редкость стволы двухметровой толщины. У него и аромат южный.
В дождливую ночь, когда поезда останавливаются на байкальских берегах, пассажиры недоумевают, откуда разносится благовоние в этом суровом сибирском краю. В 300 лет стволы начинают рушиться один за другим. К этому времени они уже изрядно прогнили изнутри. Сломанный бурей ствол пуст, как труба. На месте упавшего дерева в каждом нормальном лесу селится молодняк.
В тополевом этого никогда не случается. Свободное место захватывает бурьян, а потом хвойные деревья: пихта или лиственница. Однако топольник не исчезает. Через несколько лет наступает паводок, река намывает новую песчаную отмель, наносит гальку.
На ней, пользуясь случаем, и поселяется тополевый молодняк, пока не успели захватить удобное место лесные и сорные травы.
Молодняк густой: семян тополь дает много, с запасом. Пройдут годы, молодняк превратится во взрослый лес.
Но и этот лес на песчаной косе будет жить тоже один только раз, пока не достигнет 300-летнего возраста и буря не переломает его прогнившие стволы. Дважды на одном месте душистый тополь не растет никогда.
О семенах тополя можно было бы много не говорить. Они знакомы всем: и горожанам и сельчанам. Тополиный пух стелется летом по улицам. Ветер поднимает пух и несет его в дальние края, а вместе с ним и семена. Казалось бы, природа не рассчитала, и тополевые семена могут пропасть без пользы, потому что должны прорастать только в пойме реки.
На самом деле предусмотрено все до мелочи. Каждый, кому приходилось отвеивать зерно, знает, что тяжелые, полновесные семена падают ближе, а легковесная мелочь уносится ветром гораздо дальше. Вдаль улетают либо пустые, либо недоразвитые, либо выеденные личинками насекомых.
Точно так же происходит и с тополем в пойме. Здоровые, крепкие, тяжелые семена тянут свои парашютики-летучки к земле и опускаются неподалеку от материнского дерева на песчаную отмель. Негодные, легкие семена ветер уносит дальше, за пределы поймы. Там они погибают без пользы.
Если бы не ветер, упали бы на песчаную косу, проросли и дали бы хлипкое потомство. Другой тополь, который растет в Сибири, – лавролистный. Только он не с севера, а с юга. Лист похож на лавровый. Но чаще на улицах сибирских городов встречается не лавролистный, а немного похожий на него тополь бальзамический, родом из Северной Америки.
Трудно сказать, кто и когда завез его в наши города. Подозревают, что это дело рук железнодорожников. Когда проводили железную дорогу в Сибирь, посадили на станциях бальзамические тополя. Со станций они перекочевали на городские улицы. Здесь они перемешались с лавролистными тополями, возникли гибриды.
И теперь разобраться, где тополь американский, а где гибридный сибирский, не всегда легко. Но при желании можно. В 1946 году в Сибири выдалась на редкость суровая зима. Множество молодых тополей на улицах Красноярска подмерзло. Засохли невызревшие побеги. Появились трещины в стволах.
Те, кто считал городской тополь местной породой, удивлялись: как могло подмерзнуть свое, кровное, сибирское дерево? Подмерзли деревья бальзамического тополя.
Климат на их родине, в Канаде, мягче, чем в центре Сибири. Сибирские тополя отлично приспособлены к резким переменам температур от жары к холоду.
И не только не страдают и не подмерзают, но иной раз получают некую выгоду для себя. В особенности преуспел в этом лавролистный тополь в Туве. Растет гам на песках далеко от поймы.
Тува – земля контрастов. Как-никак центр Азии, самого большого континента. Днем жара. Ночью холод. Водяной пар конденсируется на песчинках. Этой влагой и довольствуется тополь. Корни его вглубь не идут. Стелются у поверхности почвы. Ночью всю воду с песчинок собирают. На ночном снабжении растет он туго, медленно. Но все-таки не гибнет.
Принято считать, что тополь – житель севера. Его даже называют эвкалиптом севера за быстрый рост. На самом деле многие тополя – южане. Один из них обитает в тропической Африке. Другой—евфратский тополь – в Алжире, Марокко, Ливийской пустыне. У нас в Прибалхашье сохранился его ближаший родич, разнолистный тополь туранга.
Листья у туранги действительно разные. Те, что на нижних ветвях, почковидные, по краю с крупными зубцами. На верхних – длинные и узкие, как у ивы. На ощупь холодные и жесткие. Когда поднимается ветер, они не шелестят и не перешептываются, как у других тополей, а громко хлопают, словно картонные.
Почва под турангой часто белеет от соли, точно под ней вытрясли мешок из-под муки. Все остальные тополя на соленых почвах не растут. В 30-х годах пытались разводить турангу семенами. Из этой затеи ничего не вышло. Пришлось изучать жизненный путь туранги.
Подобно большинству тополей, наш новый знакомый цепляется за речные поймы. В пустынях поймы рек заняты тугаями, густыми зарослями низких деревьев и высоких трав. Из деревьев там растут узколистный лох, тамарикс и туранга. Только туранга не образует таких густых однопородных лесов, как душистый тополь.
Всего один процент туранги в тугаях. Зато иногда ее рощицы встречаются далеко от реки. На километр и больше. Как попал туда тополь? Как живет в безводной пустыне влаголюбивая туранга? Таких рощиц несколько в пустыне вокруг озера Балхаш. Изучили одну, на севере от озера.
Удалось подметить: растет роща не просто среди пустыни, а на старой террасе бывшей реки. Значит, рощица появилась, когда текла река. Потом река покинула это место, а рощица осталась.
Объяснение выглядело бы вполне правдоподобным, если бы не одно обстоятельство. По подсчетам, река удалилась от тополей лет 400 назад.
А тополя до сих пор сохранились, хотя предельный возраст туранги в этих суровых краях 80 лет. Как удалось роще прожить четыре века?
Стали изучать таинственную рощу дальше. Заметили: среди деревьев совершенно нет женских экземпляров – все мужские! И совершенно нет молодого подроста, нет смены. И тополей в древостое не один процент, а все сто! Объяснили себе это так.
Когда река уходила на новое место, на берегу оставалось одно дерево туранги. Поскольку оно было мужским, то, естественно, семян дать не могло. Но зато размножалось вегетативно с помощью корневых отпрысков. Так возникла роща из мужских деревьев.
Когда река ушла, уровень грунтовых вод упал. Но корни деревьев успели проследовать за ним. На такую глубину корешки молодняка, если он и появился, проникнуть бы не смогли. Через 80 лет первое поколение тополя стало отмирать, но на смену ему из корневой поросли выросло много новых деревьев. За четыре века могло смениться пять поколений, а может быть, и больше.
Ну а почему же все-таки на берегах рек нет такого массового молодняка туранги, как у душистого тополя на Байкале? Семян туранга дает много. Осенью возле плодоносящих деревьев всегда можно найти целые кучи коробочек с семенами.
Но семена часто не высыпаются из коробочек и не летят надоедливым пухом. А «ели даже и вылетают, то все равно всходов не дают. Успевают высохнуть и погибнуть еще внутри коробочки. Или в горячем воздухе, пока летят. Пустыня есть пустыня. Ведь созревают семена в самое пекло, в июле.
Правда, отдельные всходы все же появляются, чтобы заполнить тот один процент деревьев, который отведен природой для туранги в тугаях. Ботаники и тут решили проверить: может быть, дело в том, что еще и всходы выгорают от солнца? Попытались собрать коробочки с семенами, когда они еще не высохли и не улетели.
Унесли в питомник. Посеяли. Всходы появились дружные. Их притенили щитами от палящего июльского солнца, как поступают со всходами других древесных пород. Через несколько дней все растения погибли. Не тень им была нужна, а жгучее солнце, смертельное для всходов других деревьев. И для семян (но не всходов) самой туранги.